Роль регионов опять снизится, а партией №2 хотят сделать ЛДПР: Павел Склянчук о предвыборных раскладах

Павел Склянчук: «Социологи наблюдали такую корреляцию: как только какая-то партия становится более заметной, то у неё рейтинги снижаются. И наоборот: если партия снижает активность, то рейтинги могут расти»

«КПРФ никто не давал гарантий, что они будут второй партией»

— Павел, в разгаре последняя весенняя сессия Госдумы. В сентябре пройдут выборы IX созыва. Какой прогноз по количеству партий, которые попадут в следующий состав Госдумы? Будет ли их снова пять или их число сократится до четырёх?

— Я придерживаюсь консервативного сценария. Пять партий — это поддержка модели многопартийности. Поэтому на первый план сейчас выходит вопрос, кто займет 2-е место — КПРФ или ЛДПР. Я с большим интересом наблюдаю за экспериментом по повышению ЛДПР до уровня второй партии. Но тут игра цифр: если ЛДПР в 2 раза увеличит количество своих мандатов, то вернется к тем значениям, которые у партии были в 2016 году при Владимире Жириновском. В то же время соотношение с КПРФ создает некую интригу.

Вторая интрига связана с «Единой Россией»: являются ли нынешние 324 мандата потолком или можно ещё увеличить? Вроде смысла в этом нет. С другой стороны, нелогично, что «Единая Россия» набирает конституционное большинство с таким же количеством мест. Это вроде как элемент стагнации, а надо показать динамику. Это неизбежно может привести к тому, что «Справедливая Россия» и «Новые люди» станут микрофракциями. Да, они пройдут, но не будут крупными игроками, которые могут претендовать на комитетские портфели.

Поэтому базовый сценарий — все останется так, как есть сейчас. Вообще если вспомним прошлые выборы, тогда не было накачки, что что-то поменяется. И сейчас до сих пор мы не видим активной агитационной кампании. Выборы пройдут, по сути, как некое технические переподтверждение тех статус-кво, которые уже существуют.

— Как вы сказали, главная интрига в том, какая партия займет 2-е месте. За счёт чего ЛДПР, в которой уже нет Жириновского, удается навязать конкуренцию КПРФ?

— Я думаю, за счёт здоровой наглости. Уже можно сказать, что это партия Леонида Слуцкого, в которой Жириновскому отведено почётное место в качестве основателя. Уже произошла перезагрузка партии. К тому же у Слуцкого собралась своя команда, начиная от Марии Воропаевой и Дмитрия Шатунова. Это люди молодые, наглые и дерзкие. За счёт этой наглости они очень технологично ведут окучивание тех электоральных ниш, которые дадут им хорошие показатели. Помимо Слуцкого, в партии есть Андрей Луговой со своим бэкграундом, есть профессиональные депутаты, такие как в комитете по бюджету и налогам Каплан Панеш, есть «кошельки» партии. Слуцкий в этом смысле независимый человек.

Также есть благоприятствование со стороны Старой площади. Почему бы и нет? Если статус партии номер крепко держится за «Единой Россией», то КПРФ никто не давал гарантий, что они будут второй партией. Просто до этого никто особо не дерзал на эту историю, а теперь была достигнута договоренность. В нашей стране на выборах административный ресурс имеет значение. Я думаю, ЛДПР могут выдвинуть на 2-е место, может, с небольшим перевесом, но это будет сделано символически.

«Я с большим интересом наблюдаю за экспериментом по повышению ЛДПР до уровня второй партии»

— В чем тогда проблема КПРФ? В несменяемости лидера?

— У КПРФ системных проблем нет. Это олдскул-партия, которая растит свой актив из региональных лидеров. У них, в принципе, есть весь набор компонентов, который позволит им нормально пройти выборную кампанию. Мне кажется, сама обстановка сегодня не потворствует их оппозиционному потенциалу. Президентских партий стало слишком много. КПРФ, пытаясь говорить, что они за президента, но критикует правительство, которое назначается главой государства, ведёт двойную игру. Поэтому в данном случае они не смогут сильно конвертировать оппозиционность в голоса.

Но говорить, что 2-е место ЛДПР — это неудача КПРФ, тоже неправильно. КПРФ имеет очень серьёзного лидера Геннадия Зюганова. Он локомотив, который тянет партию. У них есть технологические ошибки — например, их ругают за плохих дизайнеров, за кондовые лозунги, газеты. Но значительная часть граждан испытывает ностальгию, плюс у многих эмоции совпадают с КПРФ, поэтому они поддержат партию на выборах.

— Получается, что КПРФ — это партия только для ностальгирующих по прошлому? Как же привлекать молодое поколение?

— Говорят, что молодежь стала вновь читать Карла Маркса. В целом кризис капитализма естественным образом может привлечь внимание к КПРФ. Это будет не достижение именно партии, а поколенческая ностальгия по вопросам справедливости, социального устройства, которые сегодняшний мир сильно исказил. Поэтому у КПРФ есть будущее и через 10–15 лет.

«Говорят, что молодежь стала вновь читать Карла Маркса. В целом кризис капитализма естественным образом может привлечь внимание к КПРФ»

— Что насчет «Справедливой России»? Ещё недавно обсуждалось, что партия может не преодолеть 5-процентный барьер и не попасть в Госдуму. Тем более этот созыв запомнится конфликтами между Сергеем Мироновым и Геннадием Семигиным, непонятной ситуацией с Захаром Прилепиным. Остался вне конфликтов только Александр Бабаков.

— «Справедливая Россия» отдалилась от левой повестки, ушла в ультрапатриотическую. Сергей Миронов сделал круг и вернулся к себе самому, обрел второе дыхание. В целом он стал выглядеть более моложаво, полон сил и энергии. А это уже половина успеха на выборах. Сильные ресурсы, в том числе финансовые, есть у Бабакова, который поддерживает на плаву партию. Думаю, найдутся и другие люди. Например, есть писатель Николай Стариков. Чем не замена Прилепину? Будут и другие ультрапатриоты, которые смогут усилить «Справедливую Россию», чтобы она осталась в Госдуме.

Но с учетом математического увеличения мандатов «Единой России», ЛДПР и сохранения мандатов у коммунистов, останется совсем мало мест на две партии. Поэтому я думаю, что фракция эсэров уменьшится, хотя они ставят задачу удвоить своё представительство в Думе.

— Что скажете насчет «Новых людей»?

— У них очень чёткая ниша, их электорат специфический, никем другим не размываемый, — городской класс, молодежь, блогеры, прогрессисты. Партия с ними работает, но это небольшая ниша.

— Значит, не стоит рассчитывать на попадание в Госдуму иных партий типа Партии пенсионеров, «Зеленых» или «Яблока»?

— Это уже шестое колесо в телеге. Партия пенсионеров — непонятный проект, который себя не проявит, а оттянет голоса у коммунистов. «Зеленые»: какая экология в условиях дефицита и растущей инфляции? Это сейчас не приоритет. У «Родины» есть история, но это будет один-два мандата, эти представители войдут в другие фракции. А остальные непарламентские партии естественным образом отживают. Думаю, ни у кого нет больше шансов.

«У «Новых людей» очень чёткая ниша, их электорат специфический, никем другим не размываемый»

— А нужна ли стране многопартийность? Есть высказывания, причём в том числе представителей «Единой России», о том, что было бы достаточно одной партии. Иногда указывают на опыт США, где две партии борются за власть.

— Фактически у нас сформировалась однопартийность. Она выражена в том, что 70 процентов законов принимаются единогласно. В целом, когда депутаты рассаживаются по местам, распределяют комитетские портфели, они становятся единым организмом. Так устроена работа Госдумы, что они сближаются, видя друг друга в коридорах, лифтах. Так что партийная принадлежность не так важна.

Но, когда начинаются выборы, опять идёт рассинхрон: партии усиленно борются за то, чем выделиться и отличиться от других. Находят себе нишевые направления, пытаются доказать, что они другие. Роль антагониста — оппозиционность действующей власти, но есть оттенки этих ролей. А когда выборы заканчиваются, все становятся одной большой партией.

Это произошло не само собой. Был 2014 год, когда появился политический феномен — крымский консенсус. Это было веховое событие, когда лидеры всех тогда ещё четырёх фракций прошли вместе в День народного единства под ручку на демонстрации. Также сплотило всех то, что происходило после 2022 года. А сейчас опять происходит декомпозиция — партии стараются отделиться друг от друга. Но это тоже во многом искусственное разделение.

Поэтому сама постановка вопроса об одно- или многопартийности имеет смысл, если мы это протягиваем на законодательный процесс — если для принятия законопроектов нужно будет вступать в коалиции с другими фракциями. У нас в истории это было. В американской системе тоже есть компромиссы и договоренности. Тогда в этом есть ценность. А если у нас есть направляющая сила парламентского большинства, то эти разговоры — вкусовщина. Тогда нет разницы — четыре или пять партий. Для коллег, которые занимаются выборами, это серьёзное подспорье. А мне, как специалисту по законотворчеству, интереснее, как это потом отразится на работе парламентских структур. Посмотрите на то, кто возглавляет комитеты: неважно, какую партию представляет человек, они все работают одинаково.

— Зимой стали появляться слухи о том, что в Госдуму может пройти сын Дмитрия Медведева Илья, что якобы уже началась его электоральная накачка. Так ли это?

— Думаю, в следующем созыве его не увидим. Он пока молодой и перспективный. У нас уже есть дети элиты, которые занимают высокие должности и неплохо справляются со своими обязанностями. Илья Медведев — открытие для широкой общественности. Его постепенно вводят в курс дела, он пока занимается общественной партийной нагрузкой. Должно пройти время, чтобы он предъявил свои результаты, компетенции как управленец. В этом смысле есть ещё сын Антона Вайно, который примерно одного возраста с Ильей. В целом это для политической системы несущественные фигуры, они сыновья своих отцов, но на этом их преимущества заканчиваются.

«Под категорию «участник СВО» могут попасть многие, включая и тех, кто занимал государственные посты и должности, ушел на фронт и вернулся»

«Роль регионов и губернаторов в выборе своих представителей снизится»

— Уже есть установка, что участники СВО должны приходить во власть. Какое количество может избраться в Госдуму?

— Я думаю, установки есть. Но меня больше интересует: участники СВО — это кто? Это могут быть разные люди. Если это операторы БПЛА, которые участвовали в спецоперации, то, наверное, у них есть инженерное образование, они могут быть интересны и полезны в комитете по промышленности. Если это профессиональные военные с высокими генеральскими званиями, то они будут проявлять себя в комитете по обороне. Ещё одна категория — мобилизованные — люди с гражданской профессией, которые проявили себя, то есть молодые ребята. Чем они могут заняться? Молодежной политикой, например.

Поэтому под категорию «участник СВО» могут попасть многие, включая и тех, кто занимал государственные посты и должности, ушел на фронт и вернулся. Также это тыловики и те, кто был за «ленточкой». Они могли бы, например, в комитете по социальной политике, труду и делам ветеранов помогать в реабилитации тех, кто вернулся с фронта. Поэтому партиям важно это понимать и использовать не для набора электоральных очков, что было бы слишком цинично. Это избирателей привлечет, но нам же нужно, чтобы в Госдуме работали профессиональные парламентарии. Поэтому для них надо сразу определять специализацию.

С таким подходом даже 100 участников СВО могут войти в следующий созыв, и они равномерно распределятся по всем комитетам. Но они должны гармонично вписаться в работу парламента. В этом есть и определенный риск. Политтехнологи говорят, что у этих людей будет обостренное чувство справедливости, они могут оказаться не готовы к бюрократии Госдумы. Например, они поднимут проблему, пройдёт пара месяцев, а ничего не решится, тогда они будут это болезненно воспринимать. Также вопрос, встроятся ли они в текущую системную работу или будут заниматься идеологической накачкой.

Также я думаю, что привязка к окончанию СВО будет иметь влияние на ход кампании, но не на её результаты. Я думаю, что консервативно все останется как есть. Основной риск власти связывают с внешними угрозами вмешательства и дестабилизации. Внутренних рисков не существует, значит, все пойдут как ледокол по проторенной тропе.

А вот к 10-му созыву Госдумы может появиться даже внутри «Единой России» отдельная фракция или платформа людей, которые по своим взглядам будут более критичны и оппозиционны к действующей системе, чем в целом партия власти. Но это уже вопрос выборов 2031 года.

— Тогда какой процент депутатов может обновиться?

— У нас с 2011 года (то ли случайно, то ли намеренно) обновляется половина созыва. Так происходит уже три созыва. Конечно, снижать уровень этой планки было бы неестественно. Вместе с тем обновление даже половины созыва недостаточно, чтобы продемонстрировать, что Госдума стала другой. Для этого две трети, или 75 процентов депутатов, должны обновиться. Основные столпы Думы, профессиональные парламентарии останутся, а остальные, кто засиделся или только первый созыв прошел, попадут под ротацию. Новых людей мы увидим в следующем созыве не в виде небольшой фракции, а именно — в формате обновления всего корпуса.

Но у этого есть большой минус — так называемым первоходам нужно будет время для адаптации, им потребуется год или два, чтобы нащупать, как это все устроено. Поэтому от следующего созыва не стоит ожидать резких отличий от предыдущей работы. Все останется так же: большой поток законотворчества, будут одобряться все инициативы правительства, а параллельно — скандальный информационный фон, когда кто-то что-то скажет. А потом могут быть и качественные изменения, но к тому моменту СВО уже, наверное, закончится и мы перейдем в мирное русло.

— Будет ли продолжаться практика, когда в списки регионов сверху спускают «парашютистов»?

— В этом цикле все регионы будут донорами, исходя из необходимости существенного обновления состава. Контроль за персональным наполнением будет означать, что роль регионов и губернаторов в выборе своих представителей снизится. По устоявшейся практике их мнение учтут, но два других ключа — мнение партии и администрации президента — будут подчинены логике, как внутриполитический блок видит обновлённую Госдуму в новых реалиях.

Плюс, конечно, у нас федерализм постепенно откатывается к той ситуации, когда федеральные тренды доминируют, то есть общенациональные интересы, связанные с недружественным окружением западного мира. Это ведёт к унификации политики, когда все решается на уровне федерального центра. Возможно, это может привести к пересмотру положений, которые связаны с разграничением вопросов ведения федерации, регионов и их совместного ведения.

Точечная конституционная реформа у нас проходит примерно раз в 10 лет. Поэтому, думаю, к 2030 году может быть очередная итерация, связанная с тем, что федерализм в нашей стране не сильно раскрылся, а централизация власти должна быть институционализирована, поэтому регионы ещё больше встроят в вертикаль власти.

— Разве это не минус для такой большой и разной страны, как Россия?

— С одной стороны, в каждом регионе есть своя специфика. А с другой — есть концепция, что все должно быть примерно одинаково, поэтому все надо унифицировать. Поэтому тренд на единые стандарты продолжится. Но это не исключает, что примеры лучших практик управления будут взяты из регионов и экстраполированы на всю страну, как это было с муниципальной реформой.

«В этом году планируется отмечать 120-летие образования Госдумы»

«После Володина будет Володин»

— Чем запомнится в истории российского парламентаризма уходящий VIII созыв Госдумы? Были ли громкие или скандальные инициативы?

— Я думаю, у нас нет единой истории парламентаризма. Сложно выстроить по нарастающей нить времени, преемственности с 1993-го, не говоря уже о 1906-м. В этом году планируется отмечать 120-летие образования Госдумы, но для меня большой вопрос, насколько царская Дума была парламентской структурой и насколько в советский период была развита система согласования законодательных инициатив внутри Верховного Совета.

VIII созыв был самым драматичным, потому что начался в эпоху ковида. Это было большим вызовом для политической системы, несмотря на ограничения в проведении выборов. Тогда же у нас появилась концепция электронного и многодневного голосования. Никто тогда не мог предсказать, что дальше будет ещё сложнее. История СВО начинает превращаться в параграф в учебниках истории. В этом смысле все началось не с того заседания совбеза, когда президент объявил о своих планах, а с обращения Госдумы 15 февраля 2022 года к президенту, чтобы признать независимость Донбасса.

Также запомнятся реформы местного самоуправления, налоговая реформа (причём в двух частях). Можно отметить и объединение политических сил вокруг государственных национальных интересов. Раньше дискуссии в Госдуме могли касаться путей развития страны, представлений, куда все движется. Теперь векторы жестко заданы, коридор настолько сузился, что депутатам остается только следовать вперед без особых развилок. Эти несколько штрихов дают общее представление об историческом месте Госдумы VIII созыва.

Что меня немного расстраивает, так это то, что у нас в стране не развита политическая мемуаристика. Депутаты, которые причастны к принятию тех или иных решений, не пишут мемуары и автобиографии.

— Может, ещё напишут.

— Очень хотелось бы. Для потомков будет важно знать первоисточники, видеть, как современники оценивали то, что происходит сейчас. Поэтому я периодически перечитываю стенограммы Госдумы прошлых созывов. В этом смысле для меня стало открытием, что парламент фактически никак не участвовал в обсуждении приватизации госимущества в 1990-е. А потом, когда все свершилось, давались резко негативные оценки.

— Можно ли утверждать, что в этом созыве Госдума стала более закрытой? Вспомним, например, введение закрытой части заседаний, запрет фотографировать депутатов во время заседаний.

— Даже то, что происходит в закрытой части, становится достоянием общественности. В зале 450 депутатов, найти источник информации, если что-то существенное обсуждалось, не так сложно. В остальном парламент как оставался открытым органом, так и остается.

Но надо постучать по столу, чтобы не произошло окукливание Госдумы. Например, отмена публикации деклараций — это как раз тот случай. Это объяснили необходимостью не создавать рисков санкционного влияния. Но были ли они? На одной чаше весов — эти риски, а на другой — финансовая прозрачность политиков.

— Отдельно хотелось бы поговорить о Вячеславе Володине, который является спикером Госдумы уже два созыва. Как Госдума менялась при нём? Например, можно вспомнить, что сначала ввели штрафы за прогулы заседаний, а потом и вовсе стали лишать мандатов.

— Госдума при Вячеславе Володине и при предыдущем спикере Сергее Нарышкине — два разных органа. Это как раз тот случай, когда личность в истории Госдумы сыграла существенную роль. Речь идёт не столько об организационных вопросах, сколько об атмосфере, которая появилась в Госдуме. Володин привнес определенный порядок и изменения в работу парламента. То, что он как спикер подробно и содержательно комментирует ход и порядок обсуждения законопроектов, — его личная особенность. Все предыдущие спикеры не были так вовлечены в процесс обсуждения.

Ещё одна практика — согласование с фракциями важных политических вопросов. Тут Володин выступил за рамками своих функциональных обязанностей как фигура, которая сплотила лидеров парламентских партий. Например, Геннадий Зюганов или Алексей Нечаев отзываются о нём комплиментарно. Понятно, что деятельность Володина вписывается в общие подходы к внутренней политике, которую проводит администрация президента. Ушло в прошлое понятие «куратор парламента». До этого были специальные люди, которые выполняли представительские функции. Сейчас в Госдуме есть полпреды президента и правительства, а других лиц нет. Это тоже характерная черта. Это то, что касается плюсов.

Но плюсы неизбежно влекут за собой определенные минусы. Например, Госдума стала слишком спикероцентричной. Роль Володина сильно затмевает все другие процессы в Думе. Поэтому спикер следующей, IX Госдумы тоже будет важной фигурой. Тут вариантов два — это Володин и не Володин.

— У вас какие ожидания?

— Я думаю, это Володин. Исхожу из того, что решение за президентом, оно будет принято по итогам или ближе к выборам в Госдуму.

— Были слухи и о Сергее Кириенко.

— Слухов много. Но Володин — плоть от плоти парламентаризма. Он начинал как депутат, вся его публичная деятельность сопряжена с работой Госдумы. Если Володин останется, это будет консервативный сценарий. В глазах президента сегодняшняя Дума — идеальное место, которое не надо пытаться улучшить.

Вместе с тем эффективность Володина как менеджера стала его сдерживающим фактором, он хорошо смотрится на своём месте. Если будет необходимость передвинуть Володина на другую государственную должность, то, конечно, новому спикеру придётся привыкнуть, что его будут сравнивать с предшественником, он будет во многом продолжателем традиций Володина.

Перефразируя самого Вячеслава Викторовича, после Володина будет Володин. Госдума в нынешнем состоянии для политической системы — самый оптимальный конвейер: законотворческий процесс не останавливается ни на минуту, работает без ошибок и сбоев, все идёт гладко. В условиях остальных развилок и турбулентностей это важный островок стабильности. Поэтому президент может ориентироваться на то, что Госдума поддерживает его курс и все его начинания.

В долгосрочной перспективе Госдуме надо опять становиться коллегиальным органом, когда мы будем оценивать работу отдельных фракций, депутатов и их взаимодействие, а не ориентированность на спикера.

«Володин — плоть от плоти парламентаризма. Он начинал как депутат, вся его публичная деятельность сопряжена с работой Госдумы. Если Володин останется, это будет консервативный сценарий»

«Я бы назвал Госдуму конвейером»

— В таком случае какое место во властной иерархии занимает парламент: просто легитимизирует решения правительства и администрации президента или всё-таки имеет собственный вес?

— В России политический режим имеет очень чёткий легалистский характер. Это означает, что любые политические решения стараются положить на юридическую законодательную почву. Это свойственно как действующему президенту Владимиру Путину, так было свойственно Дмитрию Медведеву в его бытность главой государства. В 1990-х годах было немного иначе: Борис Ельцин многие решения реализовывал своими указами. В целом творилась неразбериха, связанная с иерархией юридических актов. Потом все унифицировали, стали принимать федеральные законы.

Госдума с этой точки зрения имеет довольно существенную роль, которая вытекает из Конституции — это высший законодательный орган власти. Именно Госдума принимает законопроекты в третьем чтении, Совет Федерации одобряет, а президент подписывает. В этом смысле Госдума является ключевым институтом с точки зрения реализации парламентаризма, представительной демократии и политического процесса.

Что касается иерархии, то, на мой взгляд, Госдума входит в топ-3. На 1-м месте — администрация президента, на 2-м — правительство, а на 3-м — Госдума. Конечно, есть устоявшаяся практика, когда субъектность Госдумы целенаправленно в публичном пространстве принижается. Во многом этому способствуют и сами депутаты своими необдуманными заявлениями, инициативами. В целом среди элиты, бизнеса и простых людей есть мнение, что Госдума не является полноценным субъектным игроком. С одной стороны, это имеет под собой основание, а с другой — это определенный стереотип, миф. Я занимаюсь изучением парламента более 10 лет. На мой взгляд, Госдума очень сильно выросла по сравнению с собой в нулевых годах, а тем более в 1990-х.

— И как этот рост проявился?

— В первую очередь в качественном профессиональном составе депутатов. Законопроекты, которые депутаты вносили раньше, очень плохо написаны с точки зрения юридической техники. Сами заседания производили такое впечатление, что сначала хотелось ударить рукой о своё лицо, а потом — о чье-то другое. Сейчас пленарные заседания оставляют приятное впечатление. Несмотря на то что есть элементы театральности, сегодня Госдума стала выглядеть приличнее.

Я вообще считаю, что надо вернуться к заводским настройкам, а именно — к тому, что написано в Конституции. Раз мы говорим, что источником власти является народ, то Госдума является недооцененным институтом, который не полностью раскрыл свой потенциал. Сейчас усилиями внутриполитического блока и в целом из-за того, что повысилась политическая культура в стране, в Госдуме основной костяк составляют профессиональные люди. Есть определенные фигуры, которых можно отнести к фриковатым персонажам, есть неопытные, непонятные товарищи. Но в целом мне не стыдно за Госдуму. Я думаю, что это уже достижение.

— Разве Госдума не продолжает оставаться тем принтером, который просто печатает законопроекты? Я не могу вспомнить случая, чтобы депутаты отклонили законопроект правительства…

— Недавно правительство отозвало из Госдумы 9 законопроектов, которые так и не рассмотрели. Конечно, отчасти вы правы, что сегодня сохраняется предсказуемость законодательного процесса: если законопроект вносят правительство или президент, то, к гадалке не ходи, его одобрят. Но всегда есть нюансы. Они связаны с тем, что много согласительных процедур решаются до этапа внесения законопроекта в Госдуму, в том числе за счёт консультаций по политической линии, экономическим процессам. Во многом это тоже отголоски 1990-х годов.

Есть определенная родовая травма, которую элита сегодня загоняет в определенную колею. То есть в 1990-х Госдума блокировала правительственные, президентские инициативы, накладывала вето. А если Дума принимала, то Ельцин мог ветировать. Это создавало впечатление некой нестабильности. Памятуя это, сегодня на ранних этапах принятия политического решения, которое нужно переложить в законодательную плоскость, уже все игроки и силы участвуют в согласовании. Но, даже несмотря на такую слаженность, случаются эксцессы. Вспомним ковид, когда была история с QR-кодами в общественных местах. Эту инициативу заблокировали. А ныне есть и обратные примеры, когда единогласная поддержка запрета вейпов депутатским корпусом не нашла понимания в правительстве.

— Та же история с бездомными собаками.

— Да, есть повторяющиеся сюжеты, которые являются законотворческим пинг-понгом. Например, история с регулированием самокатов.

Поэтому Госдума в нынешнем виде не принтер. Это клише появилось в VI созыве и было связано с ужесточение проведения митингов, закона об иностранных агентах. Сегодня я бы назвал Госдуму конвейером, когда есть слаженная коллективная работа. Если сравнить с пекарней, то кто-то замесит тесто, кто-то разогревает печь, а кто-то выпекает. Отчасти это косвенный, но очень важный маркер того, что в стране все спокойно. У президента остается право наложить вето, Госдума также может отклонить инициативы. При этом то, что это не происходит, указывает, на мой взгляд, на то, что политические элиты действуют слаженно и спокойно, чтобы не тормозить общество. Я думаю, так будет не всегда. Ничего плохого в том, что Госдума отклонит какой-то законопроект, не произойдет, а, напротив, укрепит доверие со стороны общества к власти, а не вызовет шепот и трепет.

— А как же свобода внесения законопроектов, которая спотыкается на моменте необходимости отзыва правительства? Даже законопроекты депутатов «Единой России» вряд ли пройдут, если у них нет согласования с фракцией.

— Старожилы помнят, что в начале нулевых администрация президента занималась тем, что расчищала законодательство от невыполненных обязательств. Например, Госдума, в которой большинство было у левых сил, на фоне кризиса напринимала много законов в части предоставления льгот. Потом их монетизировали. Это тоже было травмой, власти обожглись, и сейчас любые политические решения на ранних этапах должны быть финансово обоснованы.

Я считаю, что эту проблему можно решить регламентным путем: депутатов и сенаторов нужно освободить от обязанности писать финансово-экономическое обоснование. Допустим, можно решением профильного комитета давать поручение финансово-экономическому блоку правительства представить финансовые расчеты о том, сколько будет стоить принятие того или иного закона. У рядовых депутатов нет доступа к данным, чтобы произвести объективные расчеты, а на глазок считать бессмысленно.

В парламентских процедурах кроется большой потенциал политических изменений. Чтобы Дума стала субъектной, не надо ни переписывать Конституцию, ни менять общие политические рамки, а надо обратить внимание на процедурные вопросы. Тогда депутаты смогут в полную силу реализовывать свои мандаты, которые получают от избирателей.

— Как в таком случае депутату лавировать между позицией региона, от которого он был избран, и мнением фракции? Как пример — реформа местного самоуправления, когда Татарстан был настроен критически, а депутатам даже угрожали исключением из фракции, если они не поддержал законопроект.

— Партийная дисциплина — искусственная вещь. В Конституции сказано, что у депутата свободный мандат. С одной стороны, у избирателей нет права отзывать депутата, а с другой стороны, у парламентария нет прописанной обязанности об отчетности. Поэтому, когда депутат идёт на выборы, у него нет прямой увязки с выполнением обещаний. В этом смысле свободный мандат означает, что депутат должен руководствоваться соображениями совести, собственного представления о том, что будет полезным, интересами избирателей и региона, от которого он был избран. Поэтому если бы депутатам разрешали голосовать так, как они бы хотели, то это бы привнесло элемент живой политической атмосферы.

Когда стали всех обязывать посещать заседания, многие депутаты говорили, что это нерациональная трата времени. Учитывая, что есть решение фракции, то роль депутата по большинству вопросов повестки дня сводится к роли манекена: должен участвовать и, как робот, не промахнуться мимо заранее заданной кнопки.

Могу напомнить, что в царской Думе был другой порядок. Сначала депутаты на коллективных заседаниях договаривались о том, какие законопроекты им нужны. Затем давались поручения комитетам по их разработке. А сегодня для депутатов всегда неожиданность — что будет рассматриваться в рамках сессии. Это, конечно, не делает работу системной. Депутаты даже не могут подробно изучить вопрос, за который им надо голосовать. В этом смысле, конечно, есть над чем поработать: чтобы нажимание на кнопки было не механическим движением, а осмысленным результатом подготовительной, прежде всего интеллектуальной работы.

Сделаю ещё одну ремарку. В законе о статусе депутата и сенатора указано, что по социальному обеспечению они приравниваются к федеральным министрам. Обычно в СМИ это сводится к тому, чтобы посчитать уровень зарплаты. На самом деле никакого равенства не существует, если посмотреть на обеспеченность аппаратом, то есть помощниками, которые смогли бы снабдить депутата качественной информацией, данными.

В жизни получается, что депутат — это колосс на глиняных ногах. С одной стороны, власти придают значимость статусу депутата, а с другой — у него нет основы, опираясь на которую, он мог бы на равных обсуждать профессиональные темы. Это большая системная проблема, которую парламенту для повышения своей субъектности нужно решить.

— И как её решить?

— У парламента есть своя библиотека. По сути, это архив академических и научных изданий, которыми депутаты имеют право пользоваться. На моей практике депутаты в последнюю очередь вспоминают о том, что у них есть библиотека, где они могли бы изучить проблему. Сегодня у библиотеки нет ни законодательного, ни бюджетного обеспечения, чтобы стать опорой для депутатского корпуса. Зато у любого замминистра есть сотрудники, которые готовят ему аналитические справки.

Или, допустим, депутат хочет выдвинуть законодательную инициативу. Кто сядет за компьютер и напишет проект закона? Это всегда становится препоной для реализации права депутата. Решить эту проблему можно, если сделать парламентскую библиотеку мозговым центром Госдумы, который поможет реализовать инициативы депутатов. А сегодня получается, если у депутата есть законодательная инициатива, он приходит на поклон к министру или замминистра и пытается их уговорить. В ответ ему могут сказать: «Вы имеете право законодательной инициативы, пишите, мы рассмотрим в установленном порядке». На этом все заканчивается. Поэтому возникают созависимые отношения, депутаты вынуждены принимать законопроекты в той редакции, как это предлагает правительство и исполнительная власть. А те пишут так, как им удобно для реализации.

По Конституции у нас более 700 субъектов законодательной инициативы, но делает это на плановой основе только правительство. Тот же Павел Крашенинников считает, что нужно ждать инициативы от правительства, а депутаты должны их оценивать. С этим можно согласиться отчасти, но при условии, что задачу о том, что нужно отрегулировать, будут ставить депутаты.

Самый живой пример связан с миграционной политикой. Очень долго депутаты об этом говорили, а потом появилась зампред Госдумы Ирина Яровая, которая смогла написать законы, а правительству ничего не оставалось, кроме как поддержать их. В околозаконотвореческих процессах (согласования, кабинетные совещания, пиар в СМИ) более-менее все депутаты разобрались, но вычленить концепцию инициативы, переложить её в текстовый вид — удел, к сожалению, очень небольшого количества депутатов.

«Важно, чтобы депутатов не делали универсальными солдатами, они должны быть специалистами в одной или нескольких областях»

«Депутаты падки на рейтинги с точки зрения тщеславия»

— Стоило бы в таком случае ставить условием избрания в Госдуму наличие юридического образования, чтобы парламент не был набором из артистов и спортсменов?

— Ко Дню юриста я делал подсчет, у кого из депутатов есть юридическое образование. Оказалось, около 100 человек. Да, не все, их меньшинство, но даже знание юриспруденции не позволяет депутату быть эффективным политиком. Очень часто профессиональные юристы, члены комитета по госстроительству и законодательству, через которых проходит порядка 30 процентов всего законотворческого процесса, — люди непубличные, не такие яркие. Они хорошо разбираются в кодексах, но не всегда могут ярко презентовать идею, как это делают другие политики.

Поэтому есть другая проблема, которая связана с представлением о том, что депутат должен каждую неделю инициировать законопроект. Сами депутаты так думают, избиратели — тоже, их парламентарии должны впечатлить цифрой в не менее 100 законодательных инициатив. Меньше будет расцениваться как безделье. Это вынуждает нас жить в эпоху законотворческой шелухи и шума, когда появляются инфоповоды о планах разработать, вносятся сырые инициативы, которые не доходят до логического завершения.

Важно, чтобы депутатов не делали универсальными солдатами, они должны быть специалистами в одной или нескольких областях, чтобы за весь свой срок принять пять, может, 10 инициатив, но которые будут полезны или иметь существенное влияние на происходящее в отдельных отраслях экономики. Это будет лежать в основе принятия решений теми же политическими партиями, администрацией президента, избирателями о том, что этот депутат был полезен.

— Как оценивать полезность депутатов? Например, я знаю двух депутатов прошлого созыва, которые вносили исключительно законопроекты, в которых предлагалось исправить орфографическую или пунктуационную ошибку в законах. Вроде много законопроектов внесли, но так ли они были важны?

— Это вечный вопрос. В этом созыве была попытка ввести KPI для профильных комитетов Госдумы, но это закончилось ничем. То же самое касается отдельно взятого депутата. Кто-то эффективен и полезен для партии как «говорящая голова».

Помимо законодательной, у Госдумы есть и представительская деятельность, например, международная. Это, на мой взгляд, самое провальное направление. Сколько из депутатов свободно владеют иностранными языками? Когда мы говорим о продвижении президентской модели многополярного мира в околодружественных или совсем не дружественных странах, очень мало успешных деятелей, которые готовы продвигать через парламентскую дипломатию национальные интересы страны. При этом так устроен график, что международные поездки депутата могут аукнуться тем, что, например, он пропустит приём граждан. В этом смысле отсутствие разделения труда, сваливание всего в кучу, что депутат и чтец, и жнец, и на дуде игрец, привело к тому, что значительное число парламентариев к концу этого созыва эмоционально выгорели. Такая колоссальная нагрузка (это не сарказм) приведет к тому, что многие не захотят переизбираться.

— Многие депутаты падки на разного рода рейтинги, но зачастую на их вершине оказываются именно медийные лица. Влияют ли рейтинги на переизбираемость депутатов?

— Это желание потешить самолюбие отдельных политиков, потому что 450 депутатов — это большая высококонкурентная среда. Депутаты хотят видеть, кто хорошо двигается, кто — не очень. Но поскольку официальных KPI у депутатов, в отличие от губернаторов, не существует, появляются симулякры. Депутаты падки на рейтинги с точки зрения тщеславия, поэтому некоторые даже ставят задачу своим помощникам — поднять их в этих списках.

Вторая сторона вопроса связана с тем, что, когда подходит конец созыва и ряд депутатов должен уйти, необходимы для широкой публики понятные объяснения, почему тот или иной парламентарий не переизбрался. Это могут быть внутриэлитные договоренности, но, чтобы их не выпячивать, говорят: «Видели рейтинги? Он был внизу, поэтому не избрался». Это ответ на вопрос, когда согласовываются списки на переизбрание.

Медиаполе, связанное с работой Госдумы, сильно питается инфоповодами, которые генерируют депутаты. С одной стороны, все плюются, а с другой — журналисты активно вытаскивают из депутатов любые фастфуд-продукты, например, депутатский запрос в какое-то министерство, скриншот которого выкладывается в крупное онлайн-СМИ, и это становится медиаповесткой. Конечно, сама среда подталкивает депутатов быть на виду. Закон больших чисел говорит о том, что к концу созыва из 450 депутатов даже профессионалы могут назвать пару десятков фамилий, которые хоть как-то ассоциируются с Госдумой. Так получается, что именно эти фамилии определяют имидж и рейтинг доверия ко всей Думе. Это системная проблема, которую надо осмысливать и принимать регламентные решения, например, убирать задачу быть всё время на слуху, потому что это ни для кого не несёт плюсов, а скорее риски.

— Насколько депутат всё-таки является реальным представителям народа, учитывая, что уже заранее обсуждаются списки тех, кто обязательно пройдёт в следующий созыв? А ещё один бывший депутат Госдумы рассказывал мне, что эту должность можно купить…

— В этом случае мы заложники обобщений. Конечно, глупо было бы отрицать, что часть людей попадают в депутаты за счёт спонсорства и поддержки партий бизнес-структурами. По оценкам политтехнологов, избирательный фонд на одномандатный округ ограничен 30 миллионами рублей — это большая сумма, которой нет у обычных трудяг и работников. Плюс ко всему я думаю, что не совсем корректно считать, что если человек вышел из бизнеса, то он не связан с народом. Это наша нелюбовь к предпринимательству и зависть к успешным богатым людям, которая корнями уходит в советское время. Бизнес-среда — такая же часть общества, причём существенная.

В то же время понимаем, что депутатов от сохи, каким был, например, Василий Шандыбин, который называл себя доктором трудовых наук, сегодня в Госдуме, наверное, уже нет. Есть много общественников, но насколько они эффективны с точки зрения депутатства — вопрос подвешенный.

Народный избранник — это вопрос социологии, признание превалирования положительного рейтинга над антирейтингом. Когда называется какая-то фамилия, какую реакцию она вызывает на фокус-группах, при электоральных исследованиях. Это может показать, является ли депутат народным избранником.

— Если его хотя бы узнают.

— Узнаваемость несопоставима. Социологи наблюдали такую корреляцию: как только какая-то партия становится более заметной, то у неё рейтинги снижаются. И наоборот: если партия снижает активность, то рейтинги могут расти.

То же самое касается отдельных депутатов. Мне кажется, что их должны узнавать в лицо. Ноунеймов в парламенте должно быть по минимуму, каждый избиратель должен представлять, кто у него депутат. У людей сформировалось потребительское отношение к депутатам, и власти этому сами потворствовали: если депутат, то должен для меня что-то сделать, только тогда он может заслужить уважение. При этом сами депутаты отмечают, что это вовсе не значит, что те люди, которым помогли, проголосуют за него. Тут сложился кризис отношений между депутатами и избирателями. Поэтому надо по-другому общаться с людьми, не пытаться всем понравиться, не становиться поп-звездой. С другой стороны, если депутат избегает людей, публичности, то это тоже должно системой отторгаться. Необходима золотая середина. Тогда и народность будет соблюдена, и державность, и все остальное.

Многие депутаты поняли, что самая безопасная стратегия ­— быть государевым человеком. Но народный избранник — это некая оппозиционность, когда надо дискутировать, критиковать. А это сейчас удел немногих.